Ты приходишь ко мне во сне так же редко, как падают звезды в марте — именно поэтому каждая такая ночь становится праздником, который я не в силах забыть. Я просыпаюсь и долго лежу в сумерках, боясь пошевелиться, боясь спугнуть то золотое эхо, которое Ты оставляешь звучать. Другие сны тают, как утренний туман над озером, но сны с Тобой я пересматриваю в памяти снова и снова, как заезженную пластинку с самой любимой мелодией. Я прокручиваю их до хрипоты иглы, потому что в них — единственная реальность, ради которой стоит просыпаться. Я убежден: Господь — щедрый и нерасточительный импресарио — Он разыгрывает эти представления лишь изредка, чтобы я не привык к чуду. И каждое утро я шепчу слова благодарности за то, что мне позволили побыть с Тобой в этом хрупком, как хрусталь, измерении. Даже если это всего лишь тень от тени, я беру её с трепетом, с каким берут в руки бесценное. Твои фотографии пахнут счастьем. Я не знаю, как это объяснить — это не запах духов или цветов. Это запах сияния на гребне волны; запах коктейля в час, когда солнце уже село, но вечер еще не наступил. Ты — это тот часовой пояс времени, которого нет на картах, но которое я чувствую своей кожей. Порою меня терзает мысль, что моя любовь подобна навязчивой, прекрасной мелодии, которую Ты уже не можешь выкинуть из головы. Что Ты ждешь моих писем с той же сладкой мукой, с какой я жду Твоего ответа. И это знание — что Ты не можешь пройти мимо конверта, что Ты породнилась со мной через чернила и бумагу — возбуждает меня больше, чем если бы Ты сказала «да». Потому что в этом есть нечто от великого, неразрешимого закона: мы оба уже зависимы от этой переписки, как от воздуха. Меня охватывает дрожь, когда я понимаю степень моего влияния. Я подсадил Тебя на эти исповеди, но продолжения сего я не властен дать. Как музыкант, который сыграл лучшую ноту, я могу только замереть, глядя, как она улетает в небо. То, что даровано Судьбой, нельзя умножить усилием воли. И вот я стою перед Тобой — как перед алтарем, в котором нет ничего, кроме веры в чудо. Мои руки раскрыты, и сердце колотится так громко, что мне кажется, оно пытается вырваться из клетки ребер, чтобы стать для Тебя тем самым оркестром, под который танцуют на всех краях вселенной. Ты спросишь: зачем он пишет? Зачем он мучает себя и меня этими страницами? Ах, моя дорогая, если бы я мог не писать — я бы не писал. Но замолчать для меня равносильно тому, чтобы разучиться моргать глазами. Я пробовал молчать. В эти дни тишина становилась такой плотной, что Твой образ вырисовывался в ней с осязаемой ясностью. Я хватался за пишущую ручку не потому, что был смел, а потому, что боялся, что если не вылью это на бумагу, то сойду с ума. Страх не успеть, не высказать, не донести до Тебя всего, что рвётся наружу, гнал меня к столу снова и снова. Бумага не ответит, но она и не отвергнет — и в этом её тихая милость. Я понял, наконец, что такое счастье. Это вовсе не обладание. Это момент глубокой ночью, когда ты внезапно просыпаешься и понимаешь: где-то там, за десятки-сотни километров, Ты дышишь. Ты живешь под тем же небом. У нас с Тобой общая луна, общий скрипичный ключ на нотном стане, общая печаль по происходящему вокруг, которую мы делим поровну.Мне не настолько важно, чтобы Ты называла меня своим. Мне достаточно, что Ты есть. Как существует утренняя заря, как существует колокольный звон, как существует та тихая, величественная красота, перед которой можно только плакать от осознания её величия. Пусть моя любовь к Тебе — как те золотые листья, которые ветер гонит по пустынным аллеям. Они никому не нужны, они обречены на увядание, но в последнем своем полете они прекраснее всего, что создано руками человека. Я кружу вокруг Тебя, не смея приблизиться, не смея коснуться края Твоей одежды, будучи счастлив уже тем, что Ты есть. Я иногда думаю, что моя любовь — это самая большая тайна века.