В новом выпуске «Между строк» Лев Оборин разговаривает с поэтом Русланом Комадеем о написанном в 1986 году «Землетрясении в бухте Цэ» — одном из самых известных стихотворений поэта-метареалиста Алексея Парщикова. Как читать это эротико-мистическое стихотворение, почему в нём постоянно меняется ритм, можно ли идентифицировать бухту Цэ — и какие ассоциации даёт дата создания текста? И что же такое метареализм и его основной троп — метаметафора, она же метабола? Над выпуском работали: Ведущий — Лев Оборин Монтаж — Кирилл Кулаков, «Подкастерская» Музыка — Сергей Дмитриев Дизайн — Светлана Цепкало   Алексей Парщиков «Землетрясение в бухте Цэ»                                  Евгению Дыбскому Утром обрушилась палатка на меня, и я ощутил: ландшафт передернулся, как хохлаткина голова.   Под ногой пресмыкался песок, таз с водой перелетел меня наискосок, переступил меня мой сапог, другой — примеряла степь, тошнило меня так, что я ослеп, где витала та мысленная опора, вокруг которой меня мотало?   Из-за горизонта блеснул неизвестный город, и его не стало.   Я увидел — двое лежат в лощине на рыхлой тине в тени, лопатки сильные у мужчины, у неё — коралловые ступни, с кузнечиком схожи они сообща, который сидит в золотистой яме, он в ней времена заблуждал, трепеща, энергия расходилась кругами. Кузнечик с женскими ногами. 2008   Отвернувшись, я ждал. Цепенели пески. Ржавели расцепленные товарняки.   Облака крутились, как желваки, шла чистая сила в прибрежной зоне, и снова рвала себя на куски мантия Европы — м.б., Полоний за ней укрывался? — шарах! — укол!   Где я? А на месте лощины - холм.   Земля — конусообразна и оставлена на острие, острие скользит по змее, надежда напрасна. Товарняки, словно скорость набирая, на месте приплясывали в тупике, а две молекулярных двойных спирали в людей играли невдалеке.   Пошел я в сторону от самозабвенной четы, но через несколько сот метров поймал я трепет, достигший моей пяты, и вспомнилось слово Rabbit. И от чарующего трепетания лучилась, будто кино, утраченная среда обитания, звенело утраченное звено между нами и низшими: трепетал Грозный, примиряя Ламарка с ящерами, трепетал воздух, примиряя нас с вакуумом, Аввакума с Никоном, валуны, словно клапаны, трепетали. Как монокино проламывается в стерео, в трепете аппарата новая координата нашаривала утерянное. Открылись дороги зрения запутанные, как грибницы, я достиг изменения, насколько мог измениться. Я мог бы слямзить Америку — бык с головой овальной, — а мог бы стать искрой беленькой меж молотом и наковальней. Открылись такие ножницы меж временем и пространством, что я превзошёл возможности всякого самозванства — смыкая собой предметы, я стал средой обитания зрения всей планеты. Трепетание, трепетание...   На бледных холмах Азовья лучились мои кумиры, трепетали в зазоре мира и антимира. Подруги и педагоги, они псалмы бормотали, тренеры буги-вуги, гортани их трепетали: «Распадутся печати, вспыхнут наши кровати, птица окликнет трижды, останемся неподвижны, как под новокаином на хрупкой игле. Господи, помоги нам устоять на земле».   Моречко — паутинка, ходящая на иголках, — немножечко поутихло, капельку поумолкло.   И хорда зрения мне протянула вновь ту трепещущую чету, уже совпадающую с тенью стула, качающегося на свету лампы, заборматывающейся от ветра... А когда рассеялись чары, толчки улеглись и циклон утих, я снова увидел их — бредущую немолодую пару, то ли боги неканонические, то ли таблицы анатомические...   Ветер выгнул весла из их брезентовых брюк и отплыл на юг. 1986